Рязанское высшее военное автомобильное командное
ордена Красной Звезды училище

Рязанское военное автомобильное училище до 1972 года было трехгодичным. Но те, кто поступил в 1970-м, уже должны были учиться четыре года и получали в результате высшее образование, но высшее гражданское, а не военное.

Училище давало очень приличные, фундаментальные знания по инженерной подготовке и очень приблизительные, далекие от реальности – по военному делу. Тем, кто поступил в училище после службы в армии, все было более-менее понятно, а для остальных – довольно загадочно, трудно для восприятия. Между тем офицеры после окончания училища шли именно в армию, где инженерных задач гораздо меньше, чем чисто военных. В отношении инженерного образования программа была составлена разумно. Позднее, в Академии, я это еще больше оценил. Из всех предметов, которые преподавали в Академии, больше половины было совершенно не нужных.

Училище занимало очень большую территорию, около 50 гектаров, и представляло собой что-то вроде военного городка со всеми его атрибутами: с караулом, магазином, кафе для курсантов и т. п.

Пока я учился в училище, отец продолжал в какой-то мере курировать мое математическое образование, особо настаивая на том, чтобы я освоил дифференциальные уравнения. В жизни мне потом это очень пригодилось, когда я писал диссертацию (выбрав не военную тему, а чисто техническую, без военного аспекта).

Курс «молодого бойца»

Во всех военных училищах Советского Союза сразу после приемных экзаменов (в июле) курсантов-первокурсников отправляли на месяц август в лагеря для прохождения курса «молодого бойца». Это сразу переключало на совершенно иной образ и ритм жизни. Ключевые слова для этой новой жизни: дисциплина, режим, субординация.

В семь часов утра – подъем и сразу зарядка. Весь день четко расписан по часам, свободного времени не оставалось вообще: то земляные работы, то строительные, то изучение воинского устава, то строевая подготовка. Каждый день обязательно бегали кросс, причем по песку. Это очень тяжело даже для физически подготовленного человека. К тому же и одежду, и сапоги нам выдавали «бэушные», то есть «бывшие в употреблении», соответственно, сапоги, например, почти всем достались дырявые, песок попадал в эти дыры, и ноги у нас были мало сказать стерты – кожу как наждаком снимало. В целом жизнь была такая, что к вечеру все падали на нары в палатках и засыпали как убитые.

Психологически тоже было непросто, хотя ничего подобного дедовщине тогда (и там) не наблюдалось. В батальоне было 360—380 человек, три роты, в двух ротах по четыре взвода, в одной – шесть; каждый взвод состоит из 30 человек (три отделения по 10 человек). Главенствовал сержантский состав – курсанты, которые поступили в училище после армии или из армии. Коллектив подобрался хороший, а контингент самый пестрый, все из разных мест Советского Союза, довольно много ребят из военных семей, москвичей, но много и деревенских, из глубинки. С одним таким парнем, Володей П., мы сразу подружились. Дружба эта продолжается по сей день.

К 1 сентября «курс молодого бойца» закончился, и началась учеба в училище.

День расписан по минутам

Курсанты училища жили в казармах по 112--116 человек, кое-где стояли даже двухэтажные кровати. Учились шесть дней в неделю, как и в любом другом учебном заведении в те годы. Распорядок дня был армейский, время было расписано буквально по минутам:

6.30 – подъем (по воскресеньям – в 8.00).

С 6.40 до 7.10 – зарядка на улице, практически в любую погоду – с обнаженным торсом. Три раза в неделю в программу зарядки входил кросс три километра. И только если на улице совсем уж мороз –25, –30 градусов, – зарядку заменяли так называемой прогулкой, что означало – походить строем по кругу, сделав километр-полтора, но все-таки в шинелях, а не раздетыми.

С 7.10 до 7.30 – за эти двадцать минут надо было успеть: умыться и привести себя в полный порядок, то есть подготовиться к утренней поверке перед завтраком (это когда командиры осматривают внешний вид курсантов), а также убрать определенный участок территории, закрепленный за каждым взводом: осенью сгрести листья, зимой расчистить его от снега и т. п. Иногда уборка территории заменяла физическую зарядку.

8.10 – завтрак – двадцать минут.

8.30 – построение, так называемый развод.

С 9.00 до 15.00 – учебные занятия.

15.00 – обед.

После обеда предоставлялось полчаса личного времени, в течение которого можно было успеть, например, пришить пуговицу, или черкнуть пару строк домой, или прочесть две-три страницы, или сыграть часть партии в шахматы. Со временем мы приноровились действительно успевать сделать все это, но поначалу, конечно, времени не хватало ни на что.

16.00 – обязательная самоподготовка, или, проще говоря, выполнение «домашних заданий». В основном в это время все действительно занимались. Учеба не была такой уж сложной, но требовала прилежания и дисциплины. В этом смысле военное училище со школой не сравнить, да и ни с каким гражданским вузом.

19.30 – ужин. После ужина получалось часа два личного времени.

22.00 – вечерняя прогулка, строем и с песней. Затем вечерняя проверка и в 22.30 отбой.

Понятно, что в военном училище начинаешь ценить время совсем по-другому.

Очень много времени уделялось спорту, в училище ему придавали большое значение. Помимо утренней получасовой зарядки, каждый день обязательные занятия по физподготовке – в учебной «сетке» и вечером. По воскресеньям, в первой половине дня, в зимнее время – лыжные кроссы, летом – обычные кроссы по 1–3 километра и марш-броски по шесть километров с полной выкладкой. Так что нельзя сказать, что у нас был хотя бы один выходной в неделю – скорее, половина выходного. Еще было такое упражнение, как полоса препятствий. Она преодолевалась за минуту-другую, но после нее даже физически хорошо подготовленный человек чувствовал себя выложившимся полностью. Вдобавок к спорту было немало и всевозможных физических нагрузок другого рода: уборка территории, какие-нибудь строительные работы и пр.

Помимо всего перечисленного, мы еще один-два раза в месяц ходили в караулы и в патруль (так называемый гарнизонный наряд). А кроме того, случались экстремальные ситуации. После первого курса всех курсантов отправили на тушение лесных пожаров. Под Рязанью есть торфяные места, и иногда случалось, что торф загорался, тогда весь город был задымлен. Тушить такие пожары очень сложно, требуются большие ресурсы, и на пожары выезжали все четыре рязанских военных училища. В самом огне, впрочем, работать не приходилось: мы вырубали кустарник и делали защитные полосы на границе огня, чтобы он не перебросился на соседние территории.

Учеба, быт, досуг

С Володей П. мы учились в одном взводе, но в разных отделениях – я в 3-м, он во 2-м. Начиная со 2-го курса мы вместе готовились к экзаменам. Замкомвзвода разрешал нам заниматься не вместе со всем взводом, а индивидуально. Обычно мы уединялись в библиотеке. Готовились строго по плану, составляли его совместно и почти всегда выполняли. Например, ежедневно прорабатывали определенное количество вопросов к экзамену.

Питание в училище было по калорийности достаточное, хотя довольно однообразное. Но мы его разнообразили: на территории имелась курсантская чайная, где продавались всякие пончики, булочки, конфеты и сгущенка. Раза два-три в месяц мы заходили туда, покупали по банке сгущенки на каждого и съедали ее с каким-нибудь печеньем. Это очень просто: делаешь в крышке две дырочки и выпиваешь в один присест. И одна банка вообще-то не предел.

В часы досуга я много играл в настольный теннис и волейбол. По настольному теннису был чемпионом роты, да и на уровне курса составлял достойную конкуренцию лучшим теннисистам. С одним из таких мастеров, из другого батальона, мы иногда устраивали настоящие баталии. В волейбол я играл за сборную роты, а в роте 120 человек, и все неплохие спортсмены. За сборную же училища играли в основном мастера спорта или кандидаты в мастера.

Много читал, но в основном детективы и приключенческую литературу. На серьезные книги не тянуло. И еще продолжалось увлечение юности (точнее даже, детства) – преферанс. Многие курсанты любили играть в карты. Играли, разумеется, тайком – подобные «пороки» запрещались не только в военных училищах, но и где бы то ни было. И, разумеется, на деньги, а не «на интерес». В преферанс мы с Володей часто играли «на пару»: он подавал мне полезные сигналы, так называемые «маячки».

Кстати, о деньгах. Стипендия курсанта составляла 4 рубля 80 копеек, на последнем курсе – рублей десять. Для сравнения: в гражданских вузах студенты получали 30–40, а то и 45 рублей – так называемую повышенную стипендию, которую начисляли отличникам, правда не всем, а тем, кто как-нибудь проявлял себя в общественной деятельности.

Нашел я для себя и еще один источник дополнительных доходов. У меня обнаружились неплохие способности к точным наукам, а в училище преподавался такой предмет, как теория механизмов и машин, и большинству он давался с большим трудом. Его аббревиатуру – ТММ – курсанты расшифровывали как «тут моя могила». Я иногда за небольшую плату делал для однокашников курсовые работы. И расчетную часть, и чертеж успевал сделать часа за три, выкраивая их за счет ночного сна.

Иногда по выходным дням нас отпускали в увольнение в город. Местные, рязанские ребята во время увольнения действительно могли отдохнуть дома, сделать передышку в нелегкой армейской жизни. Тем же, у кого не было родных в Рязани, доставались лишь незамысловатые развлечения: сходить в кино, немного выпить, погулять. Мы с Володей частенько в увольнении первым делом шли в городской парк, где стояли теннисные столы и можно было за плату занять стол на определенное время. Мы занимали стол и начинали играть, а тем временем уже выстраивалась целая очередь желающих поиграть. Владимир был не особо сильным игроком (по его собственным словам, «немножко играть умел, но ракетку держал неправильно, по-деревенски») и обычно довольно быстро проигрывал, а я продолжал играть с желающими «на вылет» и на небольшие деньги. Таким образом нам удавалось собрать какую-то сумму, достаточную уже для других развлечений. В городе имелся летний кинотеатр, где после фильма устраивали танцы, были и другие площадки. Иногда танцы устраивали в самом училище. Многие девушки в Рязани стремились выйти замуж за офицеров, это считалось престижным, так что нам было с кем потанцевать.

Изредка начальство приглашало в училище известных эстрадных артистов и устраивало концерты, а иногда курсантов, опять же организованно, водили на культурные мероприятия в город. Однажды в Рязань приехала Клавдия Шульженко,выступала в театре им. Есенина. Помню, Володя после ее выступления поднялся на сцену и преподнес ей цветы.

Когда мы учились уже на четвертом курсе, в училище попытались ввести новшество, некоторое послабление – перевести старшекурсников с казарменного положения на так называемый свободный выход. Но дело не пошло, слишком много стало нарушений дисциплины, а может быть, и не очень много, а просто чуть больше, чем раньше, но начальство от этих демократических начинаний отказалось.

Каникулы, как и во всех учебных заведениях, были два раза в год: две недели в феврале после зимней сессии и один месяц летом, в августе. Первые зимние каникулы я все две недели пролежал в постели с ветрянкой. Эту детскую инфекцию взрослые, если заболевают ею, переносят очень тяжело.

После первого курса все курсанты получил права на вождение автомобиля. Первый собственный автомобиль у меня появился без малого 20 лет спустя…

Каждое лето в июне-июле, после сессии, курсанты выезжали в лагерь в Сельцах. Иногда там устраивались и экзамены по некоторым военным дисциплинам. Лагерь располагался в очень красивом месте, в сосновому бору. До Оки было километра полтора, но в самом лагере имелось небольшое озеро, сообщающееся с Окой, в котором можно было купаться. Офицеры ездили в эти лагеря с удовольствием, воспринимая такие поездки как дополнительный отдых. Рядом находились лагеря других военных училищ Рязани – десантного и училища связи.

После второго курса я поехал в туристический лагерь ХПИ, расположенный между Алуштой и Ялтой, там в это время отдыхал отец. Приехал на турбазу и мой друг детства Алик Рожанский, а немного позже и третий наш друг Саша. Лагерь располагался на утесе, на высоте метров 50 или 60 над уровнем моря. Мы отлично проводили время: играли в настольный теннис, в бильярд, загорали и купались. На несколько дней съездили в Ялту, там неподалеку от Армянской церкви жила девушка старшего брата Алика, Лазаря. Ночевали у нее в саду под кипарисами, погода стояла великолепная.

28 августа я должен был уезжать, сначала на троллейбусе на турбазу под Алуштой, там забрать вещи, потом на троллейбусе в Симферополь, откуда вечером шел поезд на Харьков. В Харькове тоже надо было забрать вещи и уже срочно возвращаться в училище. По времени все это было впритык, расписано по минутам. Алик и Саша еще оставались в Ялте, и мы решили перед моим отъездом посидеть в ресторане в горах возле пересохшего водопада Учан-Су, это в шести километрах к северу от Ялты. Водопад расположен на высоте 390 метров над уровнем моря на южном склоне горы Ай-Петри, высота его 98,5 метра – самый высокий водопад на Украине. Летом он практически полностью пересыхает.

Пообедали в ресторане и пошли фотографироваться на память на небольшой площадке на краю обрыва. Там росло роскошное дерево, а вверх в горы вела тропа шириной метра полтора. Алик Рожанский поднялся по этой тропинке с фотоаппаратом, а мы втроем – я, Саша и одна из девушек – позировали, стоя на этой площадке спиной к обрыву. И получилось так, что Саша оступился и упал вниз. Ребята побежали звать на помощь, а я решил рискнуть и кое-как спустился к нему вниз – не столько слез, сколько съехал на «пятой точке», придерживаясь за кусты и камни. Саша, как выяснилось позднее, сломал два ребра и повредил диафрагму, передвигаться сам он не мог. Вариантов не было: я посадил Сашу к себе на плечи и полез по скале. Подъем занял около часа. К тому времени, как мы поднялись, уже подоспела «скорая помощь». Сашу увезли в ялтинскую больницу, мы поехали с ним.

Убедившись, что опасности для его жизни нет, я бегом бросился на троллейбусную остановку, времени оставалось в обрез. Доехал до Алушты, пренебрег окружной дорогой, ведущей от шоссе к турбазе, и пошел напрямик, по кустам и колючкам. Все равно уже был весь оборванный и ободранный после скалолазания. Отец к тому времени места себе не находил от волнения и уже договорился с кем-то, чтобы меня на машине подкинули до поезда. Каким-то чудом я везде успел и вовремя вернулся в училище.

На третьем курсе нам с Владимиром П., как отличникам учебы (он был «круглым» отличником, а у меня за сессию бывали одна или две четверки), предложили вступить в партию. В ноябре 1972 мы стали кандидатами, а через год, как положено, членами КПСС. Меня приняли только со второй попытки. Процедура вступления в партию включала проверку «политической грамотности» кандидата, для чего ему задавали разные вопросы о политической ситуации в стране и мире. Ну и меня спросили, кто с кем воюет во Вьетнаме. Антиамериканская пропаганда в Советском Союзе у всех тогда «навязла в ушах», и я, видимо машинально, ответил, что вьетнамцы воюют с американцами. Мне посоветовали почитать что-нибудь по этой теме и прийти через месяц. 6 декабря 1973 меня все-таки приняли.

На зимних каникулах на третьем курсе мы с Володей съездили друг к другу в гости и тем самым по очереди погрузились в незнакомую до этого среду обитания. Сначала поехали на хутор к его родителям, в станицу Боковскую. На меня произвело большое впечатление уже то, как мы добирались от железнодорожной станции до станицы, а потом до хутора – 250—300 километров «на перекладных». В такой «глубинке» мне бывать еще не приходилось. Володина семья, родители и младшие сестры, жила в большом деревенском доме. У его отца был мотоцикл «Урал», и еще он мог пользоваться ГАЗ-51, принадлежавшим школе, в которой был директором. Так что мы были «на колесах» – ездили в разные места, встречались с Володиными друзьями. Потом попали на настоящую деревенскую свадьбу – какая-то близкая родственница выходила замуж. Пили на свадьбе в основном самогон, причем в очень больших количествах. На хуторе мы гостили дней десять.

Потом поехали в Харьков. Поселились у мамы на ул. Сумской, 73. Ходили в гости к отцу с Еленой Николаевной. Владимир Стефанович П.: «Виталий Прокофьевич тогда произвел на меня огромное впечатление. Такой с виду строгий, интеллигентный – настоящий профессор. Дом, где они жили с Еленой Николаевной, тоже запечатлелся в памяти: с дореволюционным дубовым паркетным полом, а я до этого паркета никогда не видел. Помню, ступил и растерялся…»

Окончание училища. Женитьба

В июне 1974 я окончил училище, как и все выпускники, в звании лейтенанта. Сразу после этого мне предложили поехать служить в Германию, но меня это не привлекло, хотелось служить где-нибудь поближе к дому. Получить назначение в Харьков не удалось, хотя попытки делались: мама была знакома с начальником сержантской «учебки» в Харькове и даже свела меня с ним, но безрезультатно. Может быть, я ему просто не понравился.

Владимиру П. тоже предложили поехать в Германию, он согласился и отправился в Фюрштенберг, где дислоцировалась 2-я танковая армия. А я был распределен в урочище Толстое под Белой Церковью, недалеко от Киева, в батальон подвоза ракетного топлива.

1 августа 1974 я женился. С Еленой Балакиной познакомился в конце 1973 на свадьбе у однокурсника Миши Желтенко. Она училась в Рязанском педагогическом институте на физико-математическом факультете. Встречались мы примерно раз в неделю, как позволяла служба.

Свадьба была довольно скромная, только узкий круг, праздновали в маленькой двухкомнатной квартире, где Елена жила с родителями, старшей сестрой Наташей и ее сыном Дмитрием. Гостей было человек пятнадцать, с моей стороны – только мама. Отец приехать не смог, а однокашники уже разъехались после окончания училища.

Через день после свадьбы мы поехали в Харьков, а потом в свадебное путешествие в Крым, в туристический лагерь ХПИ под Алуштой.

К сентябрю я прибыл на место службы, а Елена оставалась в Рязани, она училась на последнем курсе института.